Земля-именинница

E-mail Печать
(4 оценок, средняя: 5.00 , максимум 5)

Земля-именинница    Березы под нашими окнами журчали о приходе Святой Троицы. Сядешь в их засень, сольешься с колебанием сияющих листьев, зажмуришь глаза, и представится тебе пересветная и струистая дорожка, как на реке при восходе солнца; и по ней в образе трех белоризных Ангелов шествует Святая Троица. Накануне праздника мать сказала:
    - Завтра земля именинница!
    - А почему именинница?
    - А потому, сынок, что завтра Троицын день сойдется со святым Симоном Зилотом, а на Симона Зилота - земля именинница: по всей Руси мужики не пашут!
    - Земля именинница!

    Эти необычайные слова до того были любы, что вся душа моя засветилась. Я выбежал на улицу. Повстречал Федьку с Гришкой и спросил их:
    - Угадайте, ребята, кто завтра именинница? Ежели угадаете, то я куплю вам боярского квасу на две копейки!         Ребята надулись и стали думать. Я смотрел на них, как генерал Скобелев с белого коня (картинка такая у нас). Отец не раз говорил, что приятели мои Федька и Гришка не дети, а благословение Божие, так как почитают родителей, не таскают сахар без спроса, не лазают в чужие сады за яблоками и читают по печатному так ловко, словно птицы летают. Мне было радостно, что таким умникам я загадал столь мудреную загадку.

    Они думали-думали и наконец признались со вздохом:
    - Не можем. Скажи.
    Я выдержал степенное молчание, высморкался и с упоением ответил:
    - Завтра земля именинница!
    Они хотели поднять меня на смех, но потом, сообразив что-то, умолкли и задумались.
    - А это верно, - сказал серьезный Федька, - земля в Троицу завсегда нарядная и веселая, как именинница!
    Ехидный Гришка добавил:
    - Хорошая у тебя голова, Васька, да жалко, что дураку досталась!
    Я не выдержал его ехидства и заревел. Из окна выглянул мой отец и крикнул:
    - Чего ревешь? Сходил бы лучше с ребятами в лес за березками! Душистое и звенящее слово «лес» заставило дрогнуть мое сердце. Я перестал плакать. Примиренный схватил Федьку и Гришку за руки и стал молить их пойти за березками. Взяли мы из дома по ковриге хлеба и пошли по главной улице города с песнями, хмельные и радостные от предстоящей встречи с лесом. А пели мы песню сапожников, проживавших на нашем дворе:

        Моя досада - не рассада:
        Не рассадишь по грядам;
        А моя кручина - не лучина:
        Не сожжешь по вечерам.

        Нас остановил пузатый городовой Гаврилыч и сказал:
    - Эй вы, банда! Потише!

    В лесу было весело и ярко до изнеможения, до боли в груди, до радужных кругов перед глазами. Повстречались нам в чаще дровосеки. Один из них " борода, что у лесовика, " посмотрел на нас и сказал:
- Ребята живут, как ал цвет цветут, а наша голова вянет, что трава...

    Было любо, что нам завидуют и называют алым цветом. Перед тем как пойти домой с тонкими звенящими березками, радость моя была затуманена. Выйдя на прилесье, Гришка предложил нам погадать на кукушку " сколько, мол, лет мы проживем.

    Кукушка прокуковала Гришке восемьдесят лет, Федьке шестьдесят пять, а мне всего лишь два года. От горькой обиды я упал на траву и заплакал:
    - Не хочу помирать через два года!

    Ребята меня жалели и уговаривали не верить кукушке, так как она, глупая птица, всегда врет. И только тогда удалось меня успокоить, когда Федька предложил вторично «допросить» кукушку. Я повернул заплаканное лицо в ее сторону и сквозь всхлипывание стал просить вещую птицу:

    - Кукушка, ку-у-ку-шка, прокукуй мне, сколько же на свете жить?

    На этот раз она прокуковала мне пятьдесят лет. На душе стало легче, хотя и было тайное желание прожить почему-то сто двадцать лет...

    Возвращались домой при сиянии звезды-вечерницы, при вызоренных небесах, по тихой росе. Всю дорогу мы молчали, опускали горячие лица в духмяную березовую листву и одним сердцем чувствовали: как хорошо жить, когда завтра земля будет именинница!

    Приход Святой Троицы на наш двор я почувствовал рано утром в образе солнечного предвосходья, которое заполнило нашу маленькую комнату тонким сиянием. Мать уставно затепляла лампаду перед иконами и шептала:

    - Пресвятая Троица, спаси и сохрани...

Земля-именинница    Пахло пирогами, и в этом запахе чувствовалась значительность наступающего дня. Я встал с постели и наступил согретыми ночью ногами на первые солнечные лучи - утренники.

    - Ты что в такую рань? - шепнула мать. - Спал бы еще.
    Я деловито спросил ее:
    - С чем пироги?
    - С рисом.
    - А еще с чем?
    - С брусничным вареньем.
    - А еще с чем?
    - Ни с чем.
    -  Маловато, - нахмурился я, - а вот Гришка мне сказывал, что у них сегодня шесть пирогов и три каравая!
    - За ним не гонись, сынок... Они богатые.
    - Отрежь пирога с вареньем. Мне очень хочется!

    - Да ты, сынок, фармазон, что ли, али турка? - всплеснула мать руками. – Кто же из православных людей пироги ест до обедни?
    - Петро Лександрыч, - ответил я, - он даже и в посту свинину лопает!
    - Он, сынок, не православный, а фершал! - сказала мать про нашего соседа фельдшера Филиппова. - Ты на него не смотри. Помолись лучше Богу и иди к обедне.

    По земле имениннице солнце растекалось душистыми и густыми волнами. С утра уже было знойно, и все говорили - быть грозе! Ждал я ее с тревожной, но приятной настороженностью - первый весенний гром!

    Именины земли Церковь венчала чудесными словами, песнопениями и длинными таинственными молитвами, во время которых становились на колени, - а пол был устлан цветами и свежей травой. Я поднимал с пола травинки, растирал их между ладонями и, вдыхая в себя горькое их дыхание, вспоминал зеленые разбеги поля и слова бродяги Яшки, исходившего пешком всю Россию: «Зеленым лугом пройдуся, на синее небо нагляжуся, алой зоренькой ворочуся!»

    После обеда пошли на кладбище поминать усопших сродников. В Троицын день батюшки и дьякона семи городских церквей служили на могилах панихиды. Около белых кладбищенских врат кружилась, верещала, свистела, кричала и пылила ярмарка.

    Безногий нищий Евдоким, сидя в тележке, высоким рыдающим голосом пел про Матерь Божию, идущую полями изусеянными и собирающую цветы, «дабы украсить живоносный гроб Сына Своего Возлюбленного».
Около Евдокима стояли бабы и пригорюнившись слушали. Деревянная чашка безногого была полна медными монетами. Я смотрел на них и думал: «Хорошо быть нищим! Сколько на эти деньги конфет можно купить!»
Отец мне дал пятачок (и в этом тоже был праздник). Я купил себе на копейку боярского квасу, на копейку леденцов (четыре штуки) и на три копейки «пильсиннаго» мороженого. От него у меня заныли зубы, и я заревел на всю ярмарку. Мать утешала меня и говорила:

    - Не брался бы, сынок, за городские сладости! От них всегда наказание и грех!

    Она перекрестила меня, и зубы перестали болеть.

    На кладбище мать посыпала могилку зернами - птицам на поминки, а потом служили панихиду. Троицкая панихида звучала светло, «и жизнь бесконечная», про которую пели священники, казалась тоже светлой, вся в цветах и в березках.

    Не успели мы дойти до дома, как на землю упал гром. Дождь вначале рассыпался круглыми зернинками, а потом разошелся и пошел гремучим «косохлестом». От веселого и большого дождя деревья шумели свежим широким говором и густо пахло березами.

В. Никифоров-Волгин
газета «Жизнь православная» 2008 #4 (74)

Перейти в форум для обсуждения статьи

 

ЕЩЕ НА САЙТЕ

Задайте свой вопрос священнику в форуме, найдите друзей в чате знакомств, посмотрите фотографии наших пользователей в фотогалерее и добавьте свои. Узнайте о церковной жизни из православного календаря, читайте газету «Жизнь Православная»!

Сейчас на сайте

Сейчас 7 гостей и 1 пользователь онлайн
  • abbottua26